?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

(Полемическое прочтение)
Николай Доризо

Зимой 1825 года Пущин привез ссыльному Пушкину в Михайловское, затерянное в снегах и метелях, рукописный список комедии Грибоедова «Горе от ума».
Вот что писал Пушкин Вяземскому и Бестужеву: «Читал я Чацкого — много ума и смешного в стихах... Чацкий совсем не умный человек, но Грибоедов очень умен...» и: «...В комедии Горе от ума кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями».
В своих оценках Пушкин всегда пронзительно точен. Почему у него сложилось такое нелестное впечатление о Чацком — главном герое бессмертной комедии, которой зачитывалась вся прогрессивная Россия еще до выхода в свет этого произведения, вошедшего в наш быт, в нашу речь десятками вечно живых пословиц, поговорок, афоризмов, ставших безымянными, как строки подлинно народные? Комедии настолько бунтарской, что, вместе со стихами Гейне и Шекспира, она горела в наши дни в фашистских кострах? И этот главный ее герой, блистательно остроумный, яростно бичующий спесь, барское невежество, крепостной произвол, косность и лизоблюдство, по определению Пушкина, «совеем не умный человек»?
«Все, что говорит он,— пишет Пушкин,— очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело и не метать бисер перед Репетиловыми и тому подобными.
Белинский говорит о поведении Чацкого еще более резко: «...что за глубокий человек Чацкий? Это просто крикун, фразер, идеальный шут, на каждом шагу профанирующий все святое, о котором говорит. Неужели войти в общество и качать всех ругать в глаза дураками и скотами — значит быть глубоким человеком?»
Правда, уже через год Белинский решительно изменил свое отношение к комедии Грибоедова. Он писал Боткину: «...«Горе от ума», которое я осудил с художественной точки зрения и о котором говорил свысока, с пренебрежением, не догадываясь, что это — благороднейшее гуманистическое произведение, энергический (и при том еще первый) протест против гнусной расейской действительности, против чиновников, взяточников, бар-развратников, против нашего... светского общества, против невежества, добровольного холопства и пр., и пр., и пр.» А в своей статье «Разделение поэзии на роды и виды» Белинский писал, что «Горе от ума» имеет великое значение и для нашей литературы, и для нашего общества».
Белинский не побоялся признать свою ошибку. Это признание — прежде всего убедительное свидетельство силы гения, не знающей компромиссов. Только беспощадность к себе давала Белинскому святое право быть беспощадным к другим.
И все-таки почему и Пушкину и Белинскому Чацкий показался неумным человеком?
В ту пору, когда комедия Грибоедова качала свое изустное триумфальное шествие по России, Чацкий был встречен с ликованием молодыми силами русского общества. Россия выстрадала героя-бунтаря, предвестника нового поколения, и поэтому каждое обличительное слово Чацкого находило взрывной отклик в прогрессивной России. Голос Чацкого, ум Чацкого, страсть Чацкого — это голос, ум и страсть самого Грибоедова, но не только: устами Чацкого говорила вся прогрессивная Россия.
«Горе от ума» нашло свое продолжение в жизни: рядом с Чацким встали сотни чацких, настроенных еще более революционно и решительно, чем он. Это были уже люди действия. Достоевский писал о Чацком: «Это фразер, говорун, но сердечный фразер, и совестливо тоскующий о своей бесполезности. Он теперь в новом поколении переродился, и мы верим в юные силы, мы верим, что он явится скоро опять, но уже не в истерике, как на бале Фамусова, а победителем...»
Чацкий не идеал, а живой человек со своим характером, со своими индивидуальными особенностями, со своими слабостями.
Обличительные речи Чацкого подвластны уму Грибоедова, а поступки Чацкого неподвластны. Так же, как был неподвластен Пушкину поступок Татьяны Лариной, вышедшей замуж, о чем замечательно сказал сам Пушкин: «А моя Татьяна удрала такую штуку! Она вышла замуж».
Почему же Чацкий так «неумно» вел себя в доме Фамусова, произнося свои яростные искрометные монологи в стане своих врагов, глухих к любому голосу добра и истины? И тут невольно думаешь о том, что понятие ума вбирает в себя понятие характера. Ум — это еще и свойства человеческого характера. Излишняя горячность, повышенная возбудимость, неумение владеть собой могут сделать умного человека не по-умному разговорчивым, слепым в своих поступках.
...«Горе от ума» для меня начиналось с тихого, пахнущего теплым, ласковым хлебом соседней пекарни и жаром вечерних самоварных углей краснодарского детства. Конечно, я тогда не понимал всей глубины этого произведения. Да и сейчас, зная его наизусть, я не могу сказать, что я его знаю. И Поэтому я перечитываю его вновь и вновь.
Но уже тогда, в детстве, меня поразил неизъяснимо прекрасный грибоедовский язык. В доме у нас хранилось старинное издание «Горе от ума», на титульном листе которого чьим-то четким гимназическим почерком с буквой «ять» было написано:

Судьба, проказница, шалунья,
Определила так сама:
Всем глупым счастье от безумья
Всем умным — горе от ума.

Я запомнил эти строки на всю жизнь.
«Горе от ума»... Можно было бы написать трагедию или драму с таким названием. Но ведь это комедия. Она предполагает иронию автора, и эта ирония скрыта уже в самом названии.
Для меня эта комедия имеет и второе название — глупость ума; для меня — потому что каждый имеет право на свое прочтение.
Л. Я. Покровская в послесловии к превосходной по глубине и тонкости понимания статье И. А. Гончарова «Мильон терзаний» пишет: «Автор рассматривает Чацкого как типичного представителя молодых сил, ведущих непримиримую борьбу с несправедливостью окружающего их «мира барства». «Чацкий больше всего обличитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь, «жизнь свободную»... Правда, Гончаров не делает из этих своих рассуждений необходимого вывода о связи Чацкого с декабристами. Несомненно, что либеральная ограниченность помешала ему увидеть в Чацком черты революционного борца с крепостничеством, черты декабриста».
Конечно, стихийный протест Чацкого роднил его с декабристами. Но для меня несомненно, что он не принадлежал ни к какому тайному обществу, не был занят реальным революционным делом.
В тексте комедии есть упоминание о единственной «тайной» организации. О ней говорит Репетилов — болтун и скоморох: «У нас есть общество, и тайные собранья по четвергам. Секретнейший союз...» Я не знаю ничего выше в комедийном искусстве. Репетилов произносит, по существу, всего лишь один монолог — и вот он перед нами как на ладони. Ему ненавистны «служба и чины, кресты — души мытарства, Лохмотьев Алексей чудесно говорит, что радикальные потребны тут лекарства: желудок дольше, но варит».
Конечно же, Чацкий не принимает ого болтовню всерьез: «Вот меры чрезвычайны, чтоб взашей прогнать и вас и ваши тайны». Но парадокс: Репетилов, если вдуматься,— невольная и в чем-то очень злая пародия на самого Чацкого. Кривое зеркало, в котором увеличиваются до гротесковых размеров слабости Чацкого: «Шумим, братец, шумим...» Несомненно, что у Чацкого нет вешкой цели, к которой он последовательно и осознанно стремится. Он одержим только любовью к Софье и потрясен ее «изменой». Это основной движущий мотив ого поступков с минуты появления в Москве и до «Вон из Москвы!». Любовь к женщине, даже самая страстная, никогда не отвлекала подлинных революционеров от главного дела их жизни.
Если бы Чацкий был не в словах, а в действиях борцом, это была бы другая пьеса. И Чацкий был бы героем не комедии, а героической трагедии. И хотя духовное родство Чацкого с декабристами несомненно, но по своему характеру, по образу жизни, по воспитанию он похож на другого литературного героя, то всецело поглощенного «наукой страсти нежной», то праздно мечущегося по свету. Пушкин как бы продолжает судьбу Чацкого в судьбе Онегина, подчеркивая тем самым их определенное сходство.
...И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному:
И путешествия ему,
Как все на свете, надоели:
Он возвратился и попал,
Как Чацкий, с корабля на бал.
Оба героя обречены судьбою на перемену мест, ищут в дороге спасения от своей тягостной бездеятельности, куда-то стремятся, чего-то хотят, но все это сумбурно, непоследовательно. И не случайно Чацкий появляется с дороги и после всех событий уезжает неведомо куда.
Но между Чацким и Онегиным есть весьма существенная разница. Если изнеженный Онегин опустошен, томим безнадежным сплином, то Чацкий еще полон сил, он жаждет деятельности, он дружит с министрами. Он «рад служить», но нежелание прислуживаться отталкивает его от службы. Фамусов говорит о нем Скалозубу:
Не служит, то есть в том он пользы не находит,
Но захоти — так был бы деловой,
Жаль, очень жаль, он малый с головой,
И славно пишет, переводит. Нельзя не пожалеть, что с этаким умом...
Но самое главное, что отличает Чацкого от Онегина,— это его бунтарская одержимость. И здесь обнаруживается гибельная для Чацкого раздвоенность личности. Он герой-бунтарь, место которого на Сенатской площади, а после на каторге в Сибири. (Не случайно Герцен писал о нем: «Чацкий шел прямой дорогой на каторжную работу... Чацкий, если б пережил первое поколение, шедшее за 14 декабря в страхе и трепете... через них протянул бы горячую руку нам»). Я думаю, трагедия Чацкого в том, что трагедия не состоялась: «шел в комнату, попал в другую». В среде молчалиных, загорецких, репетиловых — он Гулливер в стране лилипутов, где все не по его росту, не по его размаху, не по его уму.
Необходимее всего на свете — жить человеку своей жизнью, даже если она таит в себе преждевременную гибель. Но только эта своя жизнь может принести человеку счастье. Быть самим собой... Казалось бы — проще простого. Но как это нелегко! «...Чацкий был человек очень умный. Как это умный человек не нашел себе дела?..» — удивлялся Достоевский. Но блистательно умный человек Чацкий, попав не в свою комнату, делается беспомощным, жалким и вовсе не умным. Комическую роль играет человек совсем не смешной. И этим еще больше подчеркивается трагичность его положения
В этом смысле Пушкин прав: герой неумен. Но неумен гениально. Ведь даже Хлестаков, на что уж, казалось бы, сквозной дурак, глуп гениально. Не забывайте, кто его родитель!
В своих пламенных речах Чацкий находится под духовной опекой Грибоедова. Здесь он умен искрометно. Но в поступках он, как живой человек, своенравно уходит из-под авторской опеки. И сам по себе, независимо от автора выражает авторский замысел, порою не до конца понятный и самому автору.
Есть такой театральный анекдот. Говорят, что Немирович-Данченко собрал как-то драматургов, чтобы вдохновить их на создание новых пьес, необходимых театру. Один из драматургов сказал:
— Мастерство, понимание жизненных ситуаций, опыт — все это есть. А вот конфликта нет. Полцарства за конфликт!
— Вот вам конфликт — предложил Немирович-Данченко.— После долгой разлуки влюбленный встречается со своей возлюбленной. А она полюбила во время его отсутствия другого. Он в отчаянии уезжает
— И это конфликт? — удивился драматург.— Не представляю себе, чтоб вокруг него завертелась даже плохонькая пьеска.
— Это «Горе от ума»,— усмехнулся Немирович-Данченко.
Да, именно эти события легли в основу «Горя от ума». Гениальное — это банальное, сказанное не банально. Но если внимательно вслушаться в каждую реплику героев этой удивительной комедии, вдруг окажется, что за этим вроде бы нехитрым сюжетом все время идет другое, запрятанное вглубь действие, стремительно и бурно ускоряя свой бег; за тонкой вязью разговоров взрываются психологические поединки и, словно клокочущие ручьи лавы, вливаются в русло основного конфликта.
Мы больше привыкли социально анализировать произведение, глобально говорить об эпохе, которую оно отражает, характеризовать тот класс, ту среду, к которым принадлежит герой. За этими обобщениями мы порой забываем человека, ту житейскую психологическую подоплеку, которая лежит в основе событий. Но попробуем проследить за тайным движением душ. Что ими руководит? Какие помыслы, желания? Чем вызваны те или иные их реплики? При этом будем помнить мудрые слова Пушкина, который на вопрос «какого же правдоподобия требовать должны мы от драматического писателя?» ответил: «Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах — вот чего требует наш ум от драматического писателя». Принято считать, что Чацкий глубоко и искренно любил Софью, что Софья изменила ему, обманула его. Даже И. А. Гончаров в своей замечательной статье «Мильон терзаний» говорит о любви Чацкого к Софье как о бесспорной истине: «Он любит серьезно, видя в Софье будущую жену». Так ли это?
В комедии есть явное свидетельство тому, что три года назад, перед тем как Чацкий отправился в путешествие, юная Софья была влюблена в Чацкого, блистательно остроумного, так не похожего на окружающих ее людей. Вспомним слева Молчалина о Софье: «Любила Чацкого когда-то, меня разлюбит, как его».
Софья говорит Лизе о Чацком:
Охота странствовать напала на него.
Ах! Если любит кто кого,
Зачем ума искать и ездить так далеко?
Этот разговор чрезвычайно важен для завязки пьесы, и, если судить не пристрастно, юная Софья влюбилась в человека совсем не похожего на тихого, робкого, застенчивого Молчалина. Красноречивый бунт Чацкого против общества увлек ее. Ведь другого Чацкого всего три года назад быть не могло. Да и она помнит его таким: «остер, умен, красноречив».
Но Чацкий никогда не любил Софью глубокой, надежной любовью, любовью на всю жизнь. Его влюбленность в нее, как лихорадочный жар, к нему приходила и уходила, «...потом,— говорит Софья,— он съехал, уж у нас ему казалось скучно (обратите внимание на это онегинское слово «скучно». «...Привыкнув, разлюблю тотчас»). И редко посещал наш дом, потом опять прикинулся влюбленным, взыскательным и огорченным». «Прикинулся влюбленным»— что ж! У Софьи есть все основания так говорить о Чацком: ведь он уезжает на целых три года не по долгу службы, а по своему желанию. Уезжает, не сделав ей предложения, не написав ей за это время ни одного письма. Фамусов, когда Чацкий неожиданно появился в его доме, говорит: «Три года не писал двух слов!».
В этом весь характер Чацкого — порывистый и непостоянный, мешающий ему заняться делом, посвятить себя этому делу целиком. Его жизнь — вдохновенное письмо, адресованное будущему, но разорванное на клочки. Если бы их склеить вместе, какое это было бы гениальное произведение! Но и сами по себе клочки говорят о многом.
Вдоволь постранствовав по свету, но так и не найдя применения своим силам, Чацкий затосковал в дороге: «Когда ж постранствуешь, воротишься домой, и дым Отечества нам сладок и приятен!»
...Мне видятся русская завьюженная равнина, борзая тройка с однозвучным колокольчиком и Чацкий, с головы до ног закутанный в шубу. Ему не спится. Его лихорадит встреча с Москвой. Перед глазами проходит вся жизнь. Все пусто, все никчемно.
И тут вдруг, как метельный порыв, обжигает мысль — жениться! Тепло, уют домашнего очага, ласковая жена, дети. Но на ком? Да конечно же, на Софье! Она прелестна! Как мил ее московский говорок. И она любила его когда-то. Нет, любит! И он уже так восторженно одержим этой идеей, что прямо с дороги, не заехав домой, не переодевшись, в шесть часов утра врывается в дом Фамусова: В шесть часов утра, совершенно не считаясь с приличиями. А ведь он светский человек.
Это любовь? Нет, порыв, уверенность, что Софья его ждет, любит по прежнему. Он с восторгом слышит только биение своего сердца. Он влюблен не столько в Софью, сколько в свою вспыхнувшую вдруг любовь к ней. Если человек истинно и глубоко любит, ему свойственны робость, сомнения — это как раз признак его любви. Вспомним в «Анне Карениной» мучительные сомнения Левина — любит ли его Кити? — в самую счастливую пору его любви. На что же мог рассчитывать Чацкий? Софья не давала ему никаких обещаний. Они не были обручены. Чацкий ведет себя с Софьей так будто оставил ее вчера вечером и она не могла за это время измениться: «Ну, поцелуйте же, не ждали? Говорите! Что ж, рады? Нет? В лицо мне посмотрите. Удивлены? И только? Вот прием!»
Он ждал не удивления. Он, не написавший ей за три года ни одной строчки, ждал восторга. Он загнал себя и лошадей — «И вот за подвиги награда!»

Журнал «Юность» № 7 июль 1982 г.

Оптимизация статьи - сайт Архиварий-Ус